Главная страница Карта сайта Контактная информация




Главная » Новости »
 
 
 

Воспоминания сотрудника кафедры микробиологии Тамары Сергеевны Шарковой

2021
20
апреля
Отрывок из документальной повести "Дом у парка"


 

                                              Дом у парка         (главы из повести)

                                                                    Тамара Шаркова                     

                                                                              

    6.   Крещатик в первое лето после войны

     Я оглянулась и посмотрела вдоль улицы, по которой мы проехали.

Здесь она изгибалась и видны были только верхушки некоторых новых домов с башенными кранами между ними, а на другой стороне улицы с некоторой завистью смотрели на них разнокалиберные и разноцветные пяти — шестиэтажные восстановленные здания. Сестра торопила меня, а я стояла и вспоминала, каким был Крещатик в год Победы.  

 Мы в первое мирное лето уже возвратились из эвакуации в город Чернигов. И вот, после Парада Победы в Москве, брат узнал, что в Киеве тоже был парад и еще там собрали трофейную немецкую технику, и все могут посмотреть на подбитые фашистские «Тигры» и «Пантеры».  Мне уже читали «Маугли», и я представила себе тигра Шерхана и пантеру Багиру.  Каким-таким образом они могут быть гитлеровскими и «подбитыми» я не очень понимала. Брат был на шесть лет старше меня и сказал, что удивляется, каким бестолковым может быть человек в пять лет.  В конце концов он растолковал мне, что это названия страшных немецких танков.  И когда брат упросил папу взять его с собой в командировку в Киев, я, разумеется, оказалась в «Козлике*» первой, и выдворить меня из машины никому не удалось.

  Дорога была бесконечно длинной, «Виллис» действительно подскакивал на ухабах, как козлик, но я почти все время провела стоя, вцепившись в металлический поручень над папиным сиденьем.

   Был август, время, когда убирали пшеницу и рожь. Папа сказал - «хлебА». Зерно грудами лежало на дороге, где его сушили, разгребая деревянными лопатами. Наш «Козлик» прыгал в объездах по ухабам, и, в конце концов, всех укачало.  Кроме меня и шофера.  Перед въездом на мост через   реку Днепр, который оказался шире моей любимой Десны, объездов не было, и все пришли в себя. 

--- Днепр — третья по величине река Европы, - сказал мой образованный брат. - После Волги и Дуная.

  Все вышли из машины, чтобы «размять ноги». Я хотела спросить у брата, что бы это значило, но, подумав, решила, что он уже достаточно во мне разочарован и промолчала. 

Папа показал на высокий зеленый холм на другой стороне реки:

--- Смотрите, это София, древняя церковь. Она построена в таком месте, что с какой стороны к Киеву не подъедешь — она видна отовсюду.

И мы стали разглядывать яркие золотые купола на высоком берегу

--- Папа, - сказал брат.  -  я помню до войны здесь был не такой мост. Не деревянный, а большой, железный.

--- Видишь «быки»? Это все, что от него осталось.

Я посмотрела в ту сторону, куда показывал папа, и не увидела ничего, кроме кирпичных развалин, торчащих из воды.   «Тигры», «Пантеры». «Быки» ... На каком языке разговаривают эти взрослые?!Не умеют правильно употреблять слова! И брат туда же!

  Город Киев, о котором брат говорил, что он очень красивый, ничем от Чернигова не отличался. Куда ни посмотришь — везде разрушенные здания. На главной улице — Крещатике — с одной стороны просто груды кирпичей и каких-то железок, которые люди собирают лопатами на носилки, а потом куда-то относят. А на другой — несколько целых, но ободранных домов   и между ними строятся новые.   Только одно высокое здание было необычным и, по словам брата, походило на какую-то крепость. Водитель, мой любимый дядя Петя Звонкевич, сказал, что   до войны здесь был большой магазин ЦУМ.

    На выставке трофейного оружия мы были только с   дядей Петей, а папа занимался своими делами.  Дядя Петя был очень высоким, рядом со мной и братом — просто Гулливер в стране лилипутов. И это было очень кстати.  Немецкие танки и пушки были огромные и страшные с белыми зловещими крестами.  От страха мне стало холодно в животе. Я подумала, вдруг в них еще прячутся фашисты.   И мне даже расхотелось вылезать из машины.

     Тогда дядя Петя взял меня на руки, хотя я была уже большой девочкой, и понес между рядами всех этих страшилищ.  Постепенно я успокоилась, потому что из танков вылезали   вовсе даже не немцы, а глупые мальчишки, которые наставляли друг на друга кулаки с вытянутым пальцем и кричали «Гитлер капут». Брат мой тоже залезал на танки и пушки, а меня дядя Петя посадил на ствол самого большого черного   танка, куда не смог забираться ни один мальчишка. Брат сказал, что это и был немецкий танк «Тигр».

Киев после освобождения от гитлеровской оккупации.

  В кино есть такой прием – показывать снятые кадры в обратном порядке. И вот сломанная игрушка опять целая, а разрушенный дом - невредимый.  Но как в настоящей жизни   груды кирпичей превратились в чистую красивую улицу? 
---  Ребята со старших курсов  рассказывали, что как только Киев освободили, на развалинах стали собираться все жители города. Приходили и разбирали завалы до и после работы, -  рассказала сестра. - Они перетаскали на себе   целые горы кирпичей, железных балок и труб.  В ход шли только лом, лопата и носилки.    Когда в 48 году я стала студенткой, на Крещатике   руин   уже не было.  Все было готово для стройки.   Даже деревья по краю дороги уже посадили.

---У нас в Чернигове на развалинах пленные немцы работали, - вспомнила я.

---В Киеве тоже, и это было справедливо,- ответила сестра.-  И еще много людей уже после войны приезжало на помощь Киеву из других городов: из Москвы, Баку, Тбилиси. Особенно студентов.  А в постоянных бригадах работали девчата из сел.  

 

    7.  Чертов мостик.

  Мы перебежали улицу перед филармонией и стали подниматься в парк по крутой лестнице. Она обогнула фонтан в виде каскадов и продолжилась широкой уступчатой аллеей. По бокам ее возвышались огромные вековые клены, недавно отцветшие липы и каштаны в зеленых канделябрах.  Мы шли быстро и, взобравшись на вершину высокого холма, остановились отдышаться.

--- Это — Пионерский парк, -  сказала сестра. - вон видишь дом с Жар птицей из мозаики — это   кино.  Там всегда бывают детские фильмы. А там    над кручей — качели и карусели. И все это от нашего дома в двух шагах. 

      На площадке перед каруселями стоял забавный фонтан в виде слоника, из хобота которого била, струя воды. Мы подождали пока ветер не накроет нас брызгами, освежились и продолжили наше путешествие.

    Пионерский и следующий за ним Мариинский парк соединял узкий ажурный пешеходный мостик, повисший   над дорогой. Я чуть-чуть наклонилась над перилами, упершись в них руками, и тут же отшатнулась. Высоко! Сразу   стало тревожно от легкого движения досок под ногами, хотя высоты я не очень боялась.

И все же, по такому мостику нужно, наверное, стараться идти не в ногу со спутниками.  А то войдешь в резонанс с его собственными колебаниями, и он развалится!

  Наш физик говорил, что во времена Наполеона во Франции рухнул в воду большой мост только от того, что рота бравых солдат промаршировала по нему в ногу

--- Этот мост обычно называют Чертов мост или Малый мост инженера Патона, -  сказала сестра. -  Сейчас заканчивают Большой мост Патона, он длиннее Крещатика. Студенты из Политеха говорят, что это первый в мире ... цельный... нет, цельносварной мост. А Малому уже пол века.

  Я вспомнила, как папа в год Победы показывал брату «быки» посередине Днепра.  Это, как мне объяснили позже, были остатки опор   железного моста, тоже построенного в Киеве знаменитым инженером   Патоном до войны. 

  Мы сошли с мостика и оказались на краю кручи, где начинался Мариинский парк. Между вершинами огромных деревьев, которые не то взбирались по крутым склонам вверх, не то спускались к Днепру, можно было увидеть ивняк на низком левом берегу и синие лесные дали на горизонте.  Большой мост, о котором говорила сестра, показался мне уже достроенным.

  Цельный... цельносварной...  Первый в мире...  Наверное, им будут очень гордиться, и это справедливо. И стоять он будет много лет, может даже несколько веков. А мне все вспоминался тот, деревянный, по которому мы с братом ехали на выставку трофейного оружия. Его строили во время боев за Город.  По саперам стреляли с высокого берега из пушек, в них бросали бомбы с мессершмиттов, а они строили мост, как строили дома для своих семей — добросовестно и надежно. В нескольких километрах от передовой.  И построили за 13 дней.  А жить он будет только в памяти тех, кто его строил, кого он спас, и кто о нем узнает...

 

  8. «Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот!»

 --- Эту часть Мариинского парка за тыльной стороной царского дворца иногда называют Городской сад, - стала объяснять мне сестра. -  Тут только одна большая аллея с фонтаном.   А там, где ограда, - внизу стадион «Динамо».  Он во время войны был весь в воронках, теперь его восстанавливают.

--- Стадион в войну не работал, а вот динамовцы играли без перерыва. Немцев вчистую обыгрывали, - громко сказал молодой мужчина, который сидел на скамейке вытянув загипсованную ногу. Рядом стояли костыли.

  Сестра взяла меня за руку и потащила в сторону от странного парня.  Но мне показалось, что он произнес эту нелепицу явно с целью привлечь к себе внимание. И я приняла его вызов.

--- Не говорите глупости! Что же они с фашистами во время оккупации       играли?! 

--- Да, играли!  -  твердо сказал парень. -  С венграми, румынами, а потом с немецкими зенитчиками. И всех грохнули с разгромным счетом.

--- Неправда, - разгорячилась я. - мне папин друг майор Мотыльков рассказывал, что с ним служил футболист из Киевского «Динамо».

--- Кто-то может и служил.    Но большинство в окружение попало и в город вернулось.

   Мне стало интересно, и я присела с парнем рядом.  Пришлось и сестре к нам присоединиться.

--- У меня батя болельщиком был. И очень он вратарей уважал, особенно Колю Трусевича. Если бы батя вернулся, я бы ему все о Трусевиче рассказал. Как Николай геройски наши ворота от немецкого Люфтваффе* защищал в последнем своем матче, и в людЯх радость укрепил, что победим мы этих гадов-фашистов.

--- А Вы что же в Киеве при немцах оставались?  - спросила сестра.

--- Оставались! -  с горечью ответил парень. -  22 июня мы с батей на стадион собрались. Новый стадион возле Шулявки. Там матч должен был проходить между нашими динамовцами и московским «Локомотивом». Комментатор знаменитый, Синявский, приехал чтобы по радио о нем рассказывать. Только не о матче пришлось ему говорить, а сообщать в Москву о том, как наши зенитки по немецким бомбардировщикам лупят.

  Через месяц бои уже за Чернигов шли, а в начале сентября наши его сдали. Кременчуг тоже.  Киев в «котле» оказался.  Отец добровольцем в армию записался и ушел, как в воду канул. В Днепровскую воду, а может в Деснянскую*.  А мы с матерью в Харьков   к родычам* подались, только поезд разбомбили, и мы вернулись в Киев.

–- А сколько Вам было? - спросила я.

--- Двенадцать. Но я длинный вырос. Тянул на все четырнадцать. Немцы рядом с нами хлебзавод открыли, так меня туда взяли.  Жить же надо было, да и полицаи по квартирам ходили, на работу гнали.  А к зиме там объявился Коля Трусевич и еще трое динамовцев. Коля раненый был, и шрам через щеку. Он   с истребительным батальоном из города ушел, но прорваться не удалось.   Мы с пацанами думали, может с партизанами они как-то связаны, и виду не подавали, что ребята «динамовцы» *.  Но кто-то их выдал.  И немцы ребят забрали, еще футболистов из других обществ нашли и предложили сыграть с их фашистскими командами.

   И они сыграли.  С венграми, румынами, а последний матч -  с сытыми   зенитчиками немецкими.  А наши заморенные   были и не тренированные. Но везде побеждали. На характере. И Коля Трусевич балагурил, улыбался во весь рот. Он же веселый всегда был. А мячей от гадов этих в ворота не пропускал. Особенно в последнем матче нашим досталось. Немцы же хотели доказать, что они - арийцы везде лучшие, и в футболе, конечно. Внизу на трибунах немцы при оружии сидели, поддерживали своих, а вверху пацанва киевская свистела.  Такой вот расклад. Но наша взяла! И такая радость в городе была!  Но ребятам эта победа дорого обошлась.  Динамовцев в сырецкий лагерь военнопленных забрали, а через некоторое время Николая Трусевича и еще двоих расстреляли в Бабьем яру*. А один, говорят, убежал и переплыл Днепр.

   Я эту историю одному из газеты рассказал, но он говорит: «Ты лучше об этом не болтай, а то выходит, что динамовцы фрицев развлекали». А я так не думаю.  Они же под дулами автоматов немцев победили, хотя знали, что их за это не пощадят. И это был самый лучший подарок советским людям в гитлеровской неволе.  Мы же пели: «Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот! Ты представь, что за тобою полоса пограничная идет!» Вот Коля и представил! Это больше, чем просто выйти на стадион и крикнуть; «Победа будет за нами!»

    9. Дирижерская палочка.

  Мы обошли нарядный голубой с белым дворец со всех сторон, и я в пол уха слушала   рассказ сестры о том, что он построен итальянским архитектором Растрелли для одной царицы — Елизаветы Петровны, а назван в честь другой - Марии Федоровны. И парк назывался раньше Царским, а теперь Мариинским.  Слушала, а сама все время вспоминала парня с костылями, представляла, как он с приятелями пробирался по развалинам на стадион, чтобы посмотреть, как наши футболисты с немцами будут играть. Это ведь тоже было опасно, каждый в городе был мишенью для фрицев. Все это я видела внутри себя, как кино, и вдруг поняла, что это не немой фильм. Он сопровождается музыкой. Я даже головой потрясла!  Кино исчезло. А вот музыка осталась! В ней звучала какая-то тревожная тема чего-то злого! И я не могла понять откуда она слышится. Музыка как бы окружала меня со всех сторон.

--- Это на летней эстраде симфонический оркестр репетирует, - объяснила мне сестра.

  Мы вернулись на границу Городского и Мариинского парков, где на сцене деревянной крытой эстрады под пологом занавеса, похожего на огромный чуть трепещущий на ветру парус, играл невидимый оркестр.

    На скамейках группками сидели случайные слушатели. Сестра подошла к какой-то молодой паре, пошепталась с ними и вернулась.

--- Татка, представь — это Симеонов с оркестром репетирует первую симфонию Рахманинова!  Ты палочку его сохранила?!

--- Палочку? Да-да, конечно.

  Мы присели в последнем ряду.

  Рахманинов?! Месяц назад я закончила музыкальную школу и думала, что имею какое-то представление о его произведениях.  То, что   сейчас звучало, ничего общего с тем, что я раньше слышала не имело.  Но определенно было связано с историей дирижера Константина Симеонова.  Между тем, музыка резко оборвалась.    Послышались голоса, потом что-то пропели скрипки и опять стало тихо.

  Мы еще немного посидели в ожидании продолжения репетиции. И мне вспомнилось... Когда мне было десять лет, мы приехали с мамой навестить мою старшую сестру, которая училась в мединституте и жила в семье Шевцовых. Она состояла из мамы и двух дочек.  Старшая - Инночка -  ровесница моей сестры, а младшая - Фаня - на два класса старше меня. Их папа, Иван Саввич Шевцов*, был в Штабе обороны Киева и погиб, защищая город.  

   Шевцовы жили на улице Ленина, которая проходила мимо Оперного театра и, как приток, вливалась с крутого холма в широкий Крещатик.

   В доме обитало много известных литераторов, музыкантов и артистов, и все они были знакомы между собой.  В ту Новогоднюю ночь из парадной в парадную, из квартиры в квартиру они ходили друг к другу в гости. Приехал Штепсель к Тарапуньке *(или наоборот?). Целый выводок детей, среди которых были и мы с Фаней и ее другом Фимой, собрался в квартире дирижера Симеонова (взрослые отмечали Новый год этажом выше). Я чувствовала себя неловко.  Все играли в «кольцо-кольцо ко мне», фанты, «чепуху». Это весело в компании друзей, а с незнакомыми...

    Ребята затеяли игру в «третий-лишний», и я вышла в соседнюю комнату. Это оказался кабинет дирижера с огромным роялем, деревянным оркестровым пюпитром и целой башней из толстых нотных томов. Партитуры!    Страница — это всего несколько тактов, но зато расписанных для всего оркестра!  Нажимаю на рояльные клавиши и пугаюсь какого-то открытого летучего звука. Проигрываю несколько тактов ре-минорной токкаты Баха, которые звучали в фильме «Прелюдия славы». Там их играл на органе десятилетний итальянец Роберто Бенци, который потом стал знаменитым дирижером. Такое детское пижонство! Совсем войдя в роль, беру в руки деревянную дирижерскую палочку, становлюсь за пюпитр и взмахиваю руками. Я учусь в музыкально школе пятый год и неплохо пою с листа. Вдруг кто-то   высокий наклоняется надо мной, берется за мои запястья и начинает дирижировать моими руками и петь вместе со мной. 

--- Неплохо для экспромта! -  смеется высокий   худой человек, как будто завернутый в свободный пиджак. От него крепко пахнет чем-то винным и одеколонным.

 Возвратившись в квартиру Шевцовых, я с гордостью показала сестре настоящую дирижерскую палочку.

--- Константин Арсеньевич в Оперном главный дирижер, - сказала Инна. -  У них там вся семья работает: и жена-певица, и даже девочки в каких-то сценах участвуют.

 ---А могло   совсем по-другому получиться. Он же в плену был, -   прибавила она многозначительно.   

  Мы с сестрой принялись ее расспрашивать, и вот, что Инна нам   рассказала.  Симеонов с семьей жил в Минске и оказался под бомбами уже в первый день войны 22 июня. Дирижеров в армию не призывали. Берегли людей с редким дарованием.   Тогда он записался добровольцем. Константин Арсеньевич знал голоса всех инструментов симфонического оркестра и то, как они устроены, а вот винтовку в руках никогда не держал. Заряжать ее учился прямо перед первым боем. Леночка, его жена, рассказывала, что в первом письме он написал, чтобы она не беспокоилась: «Pосо а росо из меня выйдет боевой человек». «Росо а росо» * - «постепенно» - это музыкальный термин из той жизни, где дирижеры во фраках, а не в армейских гимнастерках.

    А потом было отступление, тяжелые бои, контузия и плен.  Он оказался в концентрационном лагере Ламсдорф в Польше. Туда зимой 42 года прибыло двадцать тысяч пленных, а к весне осталось в живых только две. Константин Арсеньевич стал членом группы сопротивления, помогал собирать сведения о положении на фронтах от новых заключенных и из обрывков немецких газет.  В больничном бараке эти отважные люди   меняли одежду евреям и офицерам на одежду умерших с другими номерами*.  Константин Арсеньевич   не давал товарищам по лагерю отчаяться. Он собрал хор, и люди пели песни на своих родных языках -  русском, белорусском и украинском. Это тоже была активная борьба. Но нашелся предатель, немцы узнали о группе сопротивления, и Константина Арсеньевича сослали в каменоломню на верную смерть.  Ему удалось бежать и    добраться до Австрийских Альп.  Но там   Симеонова опять схватили и отправили за колючую проволоку. Когда все праздновали Победу, дирижер лежал в бараке, куда свозили трупы погибших от сыпного тифа: санитары думали, что он уже умер.

--- А почему ты сказала, что после войны он мог из-за плена не стать оперным дирижером?    - спросила я у Инны.

--- Потому что Сталин   сказал, что у советских людей нет пленных, а есть предатели. Многих, кто был в плену, после войны отправляли в Сибирь, в такие же трудовые лагеря.

--- Это, как же Сталин себе представлял?  Тот, кто попал в окружение, должен был сам себя убить?!  А если он был ранен, потерял сознание или без оружия? Из плена можно бежать и вернуться на фронт. Да просто выжить там назло фрицам — это, по-моему, подвиг, а не предательство!  - возмутилась я.

--- Ты, Татка. поосторожней с такими замечаниями. К тем, кто был в плену, до сих пор многие относятся с недоверием, - ответила Инна. -  Константина Арсеньевича   очень долго проверяли в НКВД*.    Хорошо, что нашлись свидетели, которые рассказали правду о том, как он всем в лагере помогал.  Иначе ждала бы его не работа в театре, а ссылка в Сибирь.

   За занавесом в это время послышалась инструментальная разноголосица. Потом все стихло, и мне послышалось что дирижер   постучал палочкой по пюпитру. Оркестр несколько раз повторял отдельные части партитуры, но, честно говоря, я не замечала никакой разницы в их исполнении.  А вот Константин Арсеньевич слышал.

   Дорога от Эстрады до нашего дома заняла четверть часа. Мы не спеша шли по тенистым широким аллеям, и музыка провожала нас, постепенно затихая.

    Дома я сняла с полки учебник для музыкальных училищ и прочитала:

«Первая симфония, исполненная в Петербурге под управлением Глазунова успеха, не имела.  Рахманинов на время потерял веру в себя, в свой талант и запретил исполнять эту симфонию при своей жизни...  

    Первую симфонию исполнили в Москве в 1945 году после смерти Рахманинова.

Содержание симфонии – трагический рассказ о борьбе человека с роковой силой».

 И дальше:

 «Во время Второй мировой войны Рахманинов давал концерты в пользу Красной армии. На его деньги был построен военный самолет».

 



Все новости »





 
Биологи,
участники Великой Отечественной Войны и труженники тыла

По алфавиту

А
Б
В
Г
Д
Е
Ж
З
И
К
Л
М
Н
О
П
Р
С
Т
У
Ф
Х
Ц
Ч
Ш
Щ
Э
Ю
Я

По кафедрам



 

  Московский Государственный Университет имени М.В.Ломоносова



Почтовый адрес:
119234, Россия, Москва, Ленинские горы, д. 1, стр. 12,
Биологический факультет МГУ

Телефон для связи: +7 (495) 939-27-70


E-mail: vov.bio.msu@mail.ru


© 2021 Биологический факультет
Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова


 
2013 создание сайта