Наталья Вартановна Языкова (Дабагян) — педагог и учёный, работала на кафедре эмбриологии биофака МГУ.

Родилась 22 июля 1931 года в Москве.

В 1941 году училась в школе, в третьем классе. Осенью 1941 года с семьей уехала в эвакуацию в Марийскую республику, в деревню Великополье. Там училась в школе и постоянно работала конюхом. Через два года вернулась в Москву и продолжила обучение в школе в 5-м классе.

Все военные годы регулярно выезжала с классом на полевые работы по прополке и сбору урожая, работала на птицефабрике г. Долгопрудный, а также в госпитале, который был в соседней школе, помогала раненым вплоть до закрытия госпиталя в 1946 году.

С 1949 по 1954 годы была студенткой биолого-почвенного факультета МГУ, а с 1954 по 1957 — аспиранткой кафедры эмбриологии. В 1960 году защитила кандидатскую диссертацию.

Работала ассистентом кафедры эмбриологии, затем доцентом, научным сотрудником лаборатории биофизики кафедры эмбриологии. Основное направление её научной работы — развитие низших позвоночных животных (рыб и амфибий), изучение закономерностей развития и регенерации глаз.

Наталья Вартановна написала более 50 научных трудов, включая несколько учебных пособий. В последние годы занималась актуальными вопросами биофизических основ эмбрионального развития.

Её достижения были отмечены многими наградами, включая медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и звание «Заслуженный преподаватель Московского университета».

The post Ушла из жизни Н.В. Языкова (Дабагян) (1931-2024) first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Раиса Сергеевна прошла большой и славный жизненный путь. Раиса Сергеевна — одна из тех, кто приближал нашу Победу в ВОВ, работая в лихие военные годы на авиационном заводе, главным конструктором которого в то время был С.А. Лавочкин. Совсем юная Раиса Сергеевна работала чертежницей-копировальщицей, а по вечерам училась в школе рабочей молодежи.

В 1949 году она поступила на биологический факультет, который окончила с отличием. С тех пор жизнь Р.С. Сумаруковой долгие годы была связана с Московским Государственным Университетом, биологическим факультетом, с кафедрой микробиологии, где она работала в должности ведущего инженера. Профессиональная деятельность Раисы Сергеевны была связана с созданием и поддержанием музея культур фототрофных прокариот, которые были использованы для ряда значимых научных открытий, а также ежегодно были совершенно необходимы для обучения новых поколений микробиологов.

На биологическом факультете её знали, любили и очень ценили. Даже, находясь на пенсии, Раиса Сергеевна сохранила связь с университетом и факультетом.

Самоотверженный труд Раисы Сергеевны достойно оценен. Она награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», юбилейными медалями в честь Великой Победы, медалью «Ветеран труда».

Мы — коллеги, ученики и друзья Раисы Сергеевны, надолго сохраним память об этом трудолюбивом и отзывчивом человеке.

The post Ушла из жизни Р.С. Сумарукова (1928-2024) first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Нина Александровна вспоминает:

Когда началась война, мне было 10 лет. Вспоминать ужасы блокадного ада я не могу и сейчас (хотя в памяти хранятся все страшные детали моего блокадного детства).

Всегда помню о людях, благодаря которым я осталась жива. Машина, на которой мы плыли (!) по треснутому льду Ладожского озера (Дорога жизни), благодаря виртуозности водителя проскочила...

Мы были эвакуированы в северный Казахстан (г. Кокчетав). На одной из сибирских станций я выскочила из вагона нашего товарного поезда, а поезд ушел. Рядом со мной, еле стоявшей на отмороженных опухших ногах, оказался дежурный полустанка, очень пожилой человек в старой шапке-ушанке. Узнав в чем дело, он ради моего спасения совершил преступление — экстренно остановил военный санитарный поезд и отправил меня, все объяснив начальнику поезда. Хорошо помню облик немолодого подполковника медицинской службы, который тоже рисковал. Не могу забыть куски сухарей черного хлеба, что потянулись ко мне из рук раненых матросов санитарного поезда. Этот хлеб я помню всегда. Спасая меня от смерти, наш поезд должен был сделать вынужденную остановку в г. Молотове (Пермь). Врачи детской больницы спасли меня от гангрены и следили, чтобы я не ела много. Помню слезы медперсонала рядом со мной.

В Ленинград вернуться мы не смогли — в наш дом попала огромная фугасная бомба (я видела, как она летела), и мы случайно остались живы.

Многие годы для каждого из нас слово блокада вызывало слезы и страх.

Шло время. Мэр Ленинграда Анатолий Собчак ввел статус «Жителя блокадного Ленинграда». По инициативе А. Собчака в честь 50-летия снятия блокады Ленинграда был проведен благотворительный телемарафон. Я приняла в нем скромное участие и храню исторический персональный жетон — память о марафоне.

В Москве была создана ассоциация жителей блокадного Ленинграда. Мы с мамой и моей сестрой были среди учредителей ассоциации. Так крепло блокадное братство.

И теперь, бывая в Ленинграде, я всегда прохожу пешком по Невскому проспекту от Московского вокзала до Ленинградского университета и Института физиологии им. И.П. Павлова. Радуюсь жизни и вспоминаю былое... По дороге я обязательно захожу в булочную, где девочкой стояла в очереди за 125 г суррогатного хлеба, я плачу от грусти и радости и быстро выхожу на Невский проспект. Вспоминаю, как добиралась до булочной, спотыкаясь о бревна, покрытые снегом — это были трупы людей, не дошедших до булочной...

Вот и все, что я с болью извлекла из памяти. Теперь я даже знаю, какая структура больше других отделов мозга «занимается» процессами памяти. Все, о чем здесь написано, прочно хранится в моей долговременной памяти.

The post Воспоминания Нины Александровны Тушмаловой first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Ко Дню Победы 9 мая 2010 года мы, агитпоходчики биофака МГУ, издали книгу «Дети и 41-й год». Книгу воспоминаний о войне и о Победе, свидетелями и участниками которых мы были. Книга получила отклик: большой очерк в «Новом мире», статья в «Природе», презентации на факультете. И сейчас для нас и, думаю, для многих, кто читал эту книгу, или еще прочтет, книга воспоминаний «малолеток» остается главным, с чем связывается наш праздник «Победы.

Кажется, важным повторить строки из «Послесловия» этой книги, как напоминание о времени и дороге к этой нашей Победе. Конечно, спустя и десять, и тридцать, и семьдесят пять мы живем ныне в другой цивилизации. Других примет и других ценностей. Но, думается, что и для нынешнего поколения биологов знание и понимание продленности истории, как генетическое продление жизни каждого остается самой главной ценностью.            

Вот строки из книги воспоминаний «Дети и 41-й год».

… Здесь прошли здесь 55 исповедей, 55 судеб девочек и мальчиков той страшной войны. Московские бомбёжки, эвакуация, «житьё» под немцами и странствия по дорогам беды и горя. Судьбы разные и единые во многом. Мы знали, что там, на фронте, нас защищали отцы, старшие мужчины. Мы всегда думали о них, мы страдали с ними. Но было ещё нечто, не менее важное.

Пожалуй, главная тема этой книги воспоминаний – наши мамы и бабушки. Которые сберегли нас в военную годину - в осаждённой Москве, в эвакуации, в оккупации… - в холоде и голоде, под бомбами и дулами автоматов, от болезней и смерти. Видевшие своих детей и внуков урывками и по ночам, пахавшие землю на себе и последней коровёнке, менявшие на толкучке вещи на еду…

Сколько было им лет, нашим мамам, тогда? Около тридцати: для многих из нас они – наши сегодняшние младшие дочки. Сколько было нашим бабушкам и престарелым дедушкам, которые не ведали о пенсионном сроке? Все тяготы легли на них, забывавших о своих недугах, болевших, умиравших… Все они, наши родственники – держали тыл. Тыл – это были мы, и тем, кто воевал на фронте, было что защищать. Своё продолжение жизни. Ещё живы, немногие, но живы, те, кто воевали и в 45-м праздновали Победу. Ещё помнят ту пору их жёны, вдовы, сёстры, которые претерпели, быть может, не меньшие страдания. Ещё помним мы то время, его соль и его горечь, несмышлёныши той поры, однако впитавшие дух единения, семьи, тревоги за своих близких и за страну.

«Мы теперь знали, что война – это холод, это голод, это смерть и постоянная тревога». Ему, ребёнку 41-го, придётся увидеть страхи, несоизмеримые с «Аленьким цветочком». И выйти из того времени Человеком, готовым к продолжению себя в стране, всегда называемой Россией.

В этих рассказах сотни примет детского военного быта. Как рефрен – чувство постоянного голода и подробное описание того, что ели – до мелочей: «Манная каша была для нас лакомством, Мама говорила, что когда кончится война, мы все будем есть её каждый день…».

Война – это, оказывается, и воспитание. «На всю жизнь условиями военного быта нам были привиты чувство ответственности, трудолюбие, любознательность, самостоятельность». Все участники этой книги «нормально» закончили школу. Почти не отставая в сроках возраста. Поступили в вузы (здесь это, в основном, студенты Биофака МГУ), стали специалистами. И какая признательность школьным воспитателям, какие славные и никем не забытые имена учителей!

Детская тяга к жизни: описание природы, необычного света, полей, лесов, животных. Сердобольность – почти забытое ныне слово, было спутником нашей жизни. И поразительно, но – вот парадокс, совсем не удивительно читать это: Война «была определяющим моментом любви нашего поколения к жизни, к друзьям, ко всем радостям покоя…». Воистину - «Мы ценили жизнь по особым меркам…»

Из того терпения вышла тяга к радости. Вот почему, несмотря на обстановку, царившую в стране уже после войны, мы оказались оптимистами, как никакое другое поколение. Биофак МГУ послевоенных лет представлял собой особое общественное и социальное молодёжное явление. Быть может, причиной тому и наша любовь к биологии, науке замечательной, профессии многогранной, несущей в себе черты романтизма и удивления, науке, воспитывающей искренность.

На страницах книги звучит тема народного единения. Хотя люди есть люди: и не пускали на порог свои же родственники, и обворовывали доверчивых наших мам, и демонстрировали чванство обездоленным и потерянным… Но, посмотрите на большую часть памятных строк – человечность и взаимопомощь, бескорыстие и бессеребреничество, добровольность и самоотверженность. В эвакуации – будь-то на Урале, или в Средней Азии, или в Грузии -  непременно находились люди, готовые потесниться, поделиться своим, разделить горе соотечественников. Было тогда такое понятие – соотечественники…

Зачем эта книга? Затем, чтобы, на итоге пройденной жизни, увериться в её правоте для каждого из нас. Увериться в мужестве наших родителей – были они на фронте или с нами в тылу. Увериться в собственном мужестве, хотя по малолетству мы не осознавали этого. Потому что, пройдя ДЕТСТВО, ПОЛОЖЕННОЕ НА АЛТАРЬ ПОБЕДЫ, мы оказались людьми чести, признательной памяти нашим близким, верными в товариществе. Мы обрели себя в профессиях, состоялись как работники, оказались нужными для продолженного жизнестояния нашей страны.

Зачем эта книга? Чтобы ещё раз увериться в том, что мы – генетическое продолжение наших родных – были спасены и теми, кто был на фронте, и теми, кто был рядом с нами в тылу. Чтобы теперь, спустя годы после той войны, страшной и великой, продолжиться уже в наших внуках, продолжиться в нынешней истории Родины. Нашим детям вершить историю страны дальше. Как мы сумеем воспитать и научить их. Это и есть, пожалуй, главное. 

ЭТО И ЕСТЬ ГЛАВНОЕ, С ЧЕМ МЫ ВСТЕЧАЕМ 75-Й ГОД НАШЕЙ ПОБЕДЫ. ГЛАВНОГО ПРАЗДНИКА НАШЕЙ ЖИЗНИ.

Олег ГОМАЗКОВ, студент и аспирант Биофака 1952-62 годов.

The post Отклик поколения 41-го first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Однажды в Орске, где мама работала в госпитале, сотрудники получили картонные коробки с продуктами от американцев ( дети почему-то называли его «Рацион»). Я запомнила порошок, из которого сестра и брат сделали сладкую шипучую воду, яичный порошок и сгущенку. Сгущенное молоко было таким густым, что «замок», который мой брат построил в блюдце тонкой струйкой, оседал очень медленно. И мне кажется, что я до сих пор помню его неповторимый вкус. Сладкого тогда было очень мало. Лучшее лакомство - кусочек рафинада. Когда маме удавалось достать по кусочку для каждого из детей, сестра и брат сгрызали их сразу. Я же облизывала свой белый кубик до вечера на зависть нетерпеливым старшим детям.

Несколько месяцев до возвращения в полностью разрушенный город Чернигов, мы прожили на родине мамы в Батурине. В 1944 году этот поселок со славной исторической биографией был просто большим, разоренным войной селом. Но он знал и другие времена. Основанный королем Стефаном Баторием, был и вотчиной гетмана Мазепы и последней гетманской резиденцией князя Разумовского. Когда-то это был большой и богатый город. Здесь жили герои Пушкинской «Полтавы»: Кочубей, его дочь Мария (Матрона) и предатель Мазепа.

У меня в памяти сохранилось мало воспоминаний о пережитом в эвакуации. При слове Орск перед моими глазам, прежде всего, появлялись огромные морды верблюдов с громадными желтыми зубами. Их челюсти постоянно двигались из стороны в сторону, перетирая какую-то траву. Еще виделась мне бескрайняя степь в разноцветный тюльпанах и саранча в мою ладонь величиной.

Волшебное яйцо от курочки рябы, которое вернуло мне здоровье, стало прелюдией к новой жизни в сказочной стране. Она была как ожившие картинки со страниц детских книжек. Тут росли деревья с яблоками на ветках, бегали и квохтали несколько рябых курочек и плавала по пруду Серая шейка. В хате стояла печка, на которой, как Иванушка, можно было лежать, на улице — колодец-журавель из «Морозко». Всего не перечесть. Сгоревших домов и ям от бомб я как-то не замечала.

Первое, что я помню, — поляна в Кочубеевском саду за сохранившимся там домом Василия Кочубея, генерального судьи войска Запорожского времен Петра первого. На поляне среди каких-то душистых трав сидят мама, старшая сестра и брат. Мама сплетает из прочных и гибких стеблей подорожника кукольные стульчики, а сестра и брат усаживают на них принцесс, сделанных из цветков и бутонов мальвы. Потом мама находит какую-то особую травинку, зажимает ее губами и подражает щебету птиц- иволг. И они прилетают, усаживаются на ветках высоких деревьев и отвечают ей.

День в Батурине начинался очень рано. Мама уходила на какие-то работы в колхоз. Я видела однажды, как она с другими женщинами большими палками, к которым привязаны палки поменьше, били по стеблям с колосьями. Палка назывались «цепом». Так отделяли зерно от соломы. Техники в колхозе не было. Все делали вручную.

Мой дядя Никита преподавал русский язык и литературу, но сейчас он был в Батурине главным плотником и инженером. Вместе с другими учителями и учениками он восстанавливал разрушенную школу. Мои сестра и брат ему помогали. Они взрослые. Им 14 и 10 лет. А я на весь день ухожу к своей подруге Свете. Ее дедушка главный врач в госпитале. Он очень старый и медленно ходит, опираясь на толстую палку. За нами приглядывает Светина бабушка. У них вкусная фамилия — Кисель. Доктор Кисель и бабушка Кисель. Иногда я ошибалась, и называю их доктор и бабушка Компот.

Доктор Кисель - это безусловно волшебник. У него есть волшебные предметы. Один из них - барометр, похожий на настенные часы. Он предсказывает погоду. В шалаше из ивовых прутьев стоит железный человек без головы. Две железные ноги,а вместо туловища — труба со стеклами. Она может наклоняться. В нее доктор смотрит ночью на звезды. Но самый таинственный предмет находится у доктора на столе под стеклянным колпаком. К нему мы со Светой даже приближаться боимся. Через него доктор Кисель рассматривает о-о-чень маленьких вредных зверьков, которые живут в госпитале. Укусят тебя, и ты сразу заболеешь.

Госпиталь находился рядом со Светиным домом и отгорожен от него невысоким штакетником, у которого не хватает многих планок. Во дворе госпиталя ходят, сидят и лежат на траве раненые солдаты. Нам туда путь запрещен, да мы и сами не подошли бы к госпиталю «ни за какие конфеты». Так говорит Света. Она не такая взрослая, как мой брат, хотя тоже школьница. Но вот однажды мы со Светой заигрались с мячом. И, когда он через дырку в заборе закатился во двор госпиталя, я, забыв про все страхи, бросилась за ним вслед. Очнулась я с прижатым к груди мячом среди раненых, которые, улыбаясь, окружили меня со всех сторон. Мне было четыре с половиной года, и солдаты казались мне просто великанами и выглядели они, конечно, необычно: с костылями в руках, некоторые на одной ноге, в все в марлевых повязках. К тому же я вспомнила о маленьких зверьках в воздухе. И я, храбрая девочка, которая готова была сразиться с Карабасом Барабасом, горько заплакала, смутив раненых, бросившихся меня утешать. Пришлось бабушке Кисель прийти мне на помощь. Вот такое совсем не героическое воспоминание. (КТО ЗНАЛ, ЧТО Я СТАНУ «ОХОТНИКОМ ЗА МИКРОБАМИ» И ПОЛ ВЕКА ПРОВЕДУ ЗА МИКРОСКОПОМ!)

Из Батурина мы переехали в город Чернигов. От здания, где я родилась и жила наша семья до войны, остались только две каменные ступеньки, и мы стали жить в другом доме на Комсомольской улице. Весь город был одни большие руины. В нашем доме, кроме нас жила мамина подруга по госпиталю тетя Сима-бухгалтер. Она была особенной. Пальцы у нее были с длинными ногтями и желтые от табака. Тетя Сима была старше мамы, очень худая, совершенно седая и всегда ходила с папиросой или самокруткой в зубах. Ее сын Вадим ушел на фронт добровольцем с девятого класса. Как и тетя Сима, он свободно говорил на немецком языке, и его отправили в какую-то особую военную школу. Так рассказывала тетя Сима. За всю войну она получила от него только несколько писем, и те были посланы из этой самой школы. Каждый вечер тетя Сима гадала на картах, пыталась узнать, жив ли Вадим. Она и на других людей гадала, кто был на фронте. Ей очень верили, потому что кто-то, о ком она сказала, что он жив, действительно вернулся. Еще к ней приходили женщины и девушки и при свечах клали руки на блюдце или тарелку. Блюдце с нарисованной стрелкой само двигалось по кругу и подъезжало к какой-нибудь букве, написанной на бумаге. Тетя Сима объясняла, что это значит. Мама в этом не участвовала.

Новый 1945 год мы встречали с большой ёлкой, которую украсили самодельными игрушками. Из пустых яиц сделали головки клоунов в колпачках и с гофрированными воротниками. Глазки нарисовали чернильным карандашом, а губы и нос - тети Симиной помадой. Колпачки делали из обрывков старых обоев. Из газетных полос склеили столярным клеем кольца, которые объединялись в гирлянды. Развесили на ветках конфеты «барбарис», разложили клочки ваты, как будто это снег.

1 января мне исполнялось пять лет, и я вместе со всеми дожидалась, когда по радио диктор Левитан всех поздравит с Новым 1945 годом и пробьют Кремлевские куранты. Электричества в нашем доме еще не было. Керосиновая лампа горела в кухне, где все вместе готовили праздничную еду. Я сидела на диване в темноте и просто-таки держала веки пальцами, потому что глаза у меня закрывались, и я падала на бок. В конце-концов я не помню, как очутилась в постели. А когда проснулась, мне стало на год больше.

На следующий день сестра и брат с друзьями (и я с ними), ходили по всей улице к соседям и пели «Сею-вею повеваю, с Новым годом поздравляю!» и «Щедривочку». Помню, что кто-то дал нам вкусных моченых яблок.

За хлебом я ходила с мамой или сестрой, которая следила, чтобы правильно отоваривали карточки. Я в этом ничего не понимала. Мое дело было следить за довеском. Черный и, как мне казалось, необыкновенно вкусный хлеб нарезали большим ножом-лезвием, встроенным в прилавок. Точно отрезать нужный кусок было трудно. Если отрезали чуть меньше, то добавляли недостающий кусочек. Обычно его отдавали детям. Сестра тоже была еще ребенком, но отдавала довесок мне. Я не была «жадиной» и старалась делиться с ней, но чаще всего, не успевала я опомниться, как довесок уже оказывался у меня во рту. Сестра не обижалась и говорила: «Ах, если бы я могла поделиться с тобой той жизнью, которая была у нас до войны!»

Рядом с нами расчищали руины и строили трехэтажный дом пленные немцы. Их охраняли солдаты с автоматами. Говорили, что среди пленных были итальянцы и даже румыны. Они были плохо одеты, мерзли. К ним относились совсем не враждебно. Мальчишки приносили им какую-то еду и, кажется, махорку, а пленные делали для них деревянные пистолеты и ружья. Мальчишки кричали: «Гитлер капут!». Пленные соглашались: «Капут! Капут!»

В пять лет я читала довольно бегло, но кого это могло удивить в семье, где мой брат в четыре года читал газеты, перевернув их вверх тормашками. Все думали, что он только изображает читателя, а брат пожимал плечами и читал вслух любую заметку. Дело в том, что когда моя сестра делала уроки, брат сидел напротив нее и внимательно смотрел, что и как она делает. Так всему и научился. (Он станет полиглотом, доктором наук, философом, индуистом и будет преподавателем на кафедре истории философии МГУ. Костюченко Владислав Сергеевич).

Сестра и брат всегда что-то читали или писали. Ну, читать к пяти годам я и сама могла. И мне захотелось научиться писать. Вот только чем и на чем? Многие дети во время войны писали в самодельных тетрадях, сделанных из старых обоев или оберточной бумаги. На полях старых газет писали. А чернилами становился сок бузины. Так было в Батурине в 1944 году. Мой дядя Никита был мастер на все руки. Он сделал мне чернильный прибор в виде избушки. Крыша домика открывалась и туда ставилась чернильница — непроливайка с соком бузины. Ручка с резной вставочкой тоже была у меня самодельная, и только перья фабричные. И еще у меня была большая ценность! Цветной карандаш! С одной стороны — красный, а с другой — синий.

Тот момент ночью с 8 на 9 мая 1945 года, когда узнали о том, что Война закончилась я проспала, как и Новый год. Меня пытались разбудить, но я сладко проспала утро Великого Дня Победы. А вот все остальные побежали на улицу. Все люди вдруг стали близкими родственниками! Все обнимали друг-друга, вместе плакали, смеялись и пели. Так рассказывали мне сестра и брат.

В мае пришел очередной номер журнала «Мурзилка». В нем была цветная картинка: на траве у крыльца под березой с молодыми листиками спит солдат на плащ-палатке. На ветке над ним птичка. И стихи на той же странице: «Соловьи-соловьи, не тревожьте солдат. Пусть солдаты немного поспят». Поэтому, когда говорят про День Победы, у меня перед глазами возникает эта картинка. «Не тревожьте солдат...»

P.S. После войны к тете Симе вернулся ее сын Вадим со своей молодой женой-латышкой. Сестра потом сказала мне, что он был необыкновенно красивый и похож, как две капли воды, на артиста Сергея Столярова, который играл в сказках всех былинных героев. Говорили, что Вадим был настоящим разведчиком, воевал в тылу у немцев.

The post Возвращение с Урала first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Помню в газете статью о Зое Космодемьянской. Все ее обсуждали. В школе, в очереди, в трамвае. Переживали, некоторые плакали.

Моя жизнь проходила только в школе, библиотеке и дома в заботах о младшей сестре. Теплое пальто было у нас с мамой одно на двоих. Его пошили из папиной шинели и покрасили в черный цвет.

В День Победы я выскочила на улицу и побежала на Красную площадь. Возле Англиканской церкви кто-то пустил очередь из зеленых трассирующих пуль. Я ходила одна на площади среди толпы смеющихся и плачущих людей, но одинокой себя не чувствовала. В войну что-то давило на тебя каждый день, а теперь как будто кто-то потихоньку стал снимать груз с твоих плеч.

The post Ксения Александровна  Виноградова о военном детстве first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

С 1 сентября пошел во второй класс школы № 205 Октябрьского района. Наш дом находился рядом с 4-х этажным зданием Всесоюзного института животноводства (ВИЖ). Комплекс зданий и подсобных сооружений института занимал территорию более 5 га. Мой отец, уже опытный зоотехник, проработавший 3 года в Наркомземе Арм. ССР в должности Зам. Начальника управления животноводства, в 35 лет поступил в аспирантуру ВИЖа в отдел искусственного осеменения животных и выполнял диссертационную работу под руководством профессора В.К. Милованова.

22 июня (воскресенье) солнечное утро. по репродуктору раздается голос Левитана, что будет передано важное сообщение. Вот эти слова: «Сегодня в 4 часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против...немецко-фашистских захватчиков». В 12 часов      по  радио выступил  В.М. Молотов -народный комиссар иностранных дел СССР, заместителя председателя Совнаркома СССР.

Мне запомнился день 30 июня, когда мой отец добровольцем уходил на войну. В этот же день  меня и еще двух детей-школьников, отцы которых уходили на фронт,  отправляли с институтским детским садом на летнюю дачу под Солнечногорск. В Москве еще не было воздушных налетов, а на даче мы уже почувствовали, что такое война. Почти каждый день вечером по радио объявлялась воздушная тревога в связи с налетом фашистских самолетов и мы прятались в траншеях, вырытых в лесу и оборудованных как бомбоубежище. Мы ложились спать в одежде, чтобы в случае тревоги  быстро покинуть жилище.. Через неделю нас из северного Подмосковья перевезли на восток, в Кратово по Казанской железной дороге. А еще через несколько дней нас вернули в Москву в свяэи с правительственным решением об эвакуации детей до 10 летнего возраста...

В день отъезда, у перронов ярославского вокзала стояли  обыкновенные поезда с пассажирскими вагонами, поезда с вагонами метро и товарными вагонами.. Одна посадка оказалась неудачной из-за объявления воздушной тревоги. Мы на несколько часов спустились в метро и сидели на  платформе  после отбоя тревоги сели в поезд и поехали в  г. Алатырь. Поселились мы в свободном рубленном деревенском доме с подворьем в большом селе на берегу реки Алатырка. Дом был с большой «русской печью» с лежанкой на которой устраивались спать трое детей 10-11 лет, а наши мамы размещались на кроватях в большой комнате.. Председатель колхоза помогал нам с продуктами, а моя мама занималась организацией строительства овощесушилки, и она заработала уже в сентябре месяце..С фронта от отца никаких вестей не было. В конце октября месяца мы узнали, что ВИЖ из Москвы эвакуировался в г. Новосибирск и нам предложили переехать туда. Встал вопрос об одежде и обуви для сибирской зимы. Мама собрала оставшиеся ценные вещи (шерстяную шаль , шелковые кофточки , дамские туфли и др.) и мастер вальщик изготовил для нас две пары валенок, которые спасли нас от лютых 40-градусных морозов. Как я ходил в школу?, Какие были учителя - я не помню. В начале декабря мы на санях добрались до Алатыря  Двое суток не могли сесть на поезд,, а на третьи сутки с трудом сели в товарный вагон «теплушку» с печкой «буржуйкой и поехали…Товарный вагон имеет в середине отодвигающуюся двух с половиной метровую. дверь, а с права и с лева рассоложены нары в 2 яруса. .Нары были заполнены, а в середине вагона люди стояли вплотную .Первые сутки мы так и ехали, а когда проехали г. Казань, то в вагоне осталось четыре семьи и надо было топить печку. А чем? И вот на каждой стоянке в основном мы - дети .искали доски, уголь, торф и топили буржуйку. Поезд больше стоял, чем ехал, а навстречу мчались поезда с танками, пушками и красноармейцами. На каждой станции по удостоверениям для эвакуированных давались паек хлеба, сахар, иногда сыр, и ,самое главное кипяток!  Одним словом- не голодали. А мимо нас на Восток шли поезда с последними эвакуированными заводами и фабриками.. До сих пор поражаюсь этой организацией и выдержкой страны и советского народа!. На 10-й  день доехали до Новосибирска . и нас направили в племхоз №555 в 12 км. от города на экспериментальную базу сибирского института животноводства.. Нас подселили в коммунальную квартиру, где проживали две семьи научных сотрудников...Маленькая, светлая комната в 7 м² с центральным отоплением., в которой мы прожили две зимы и два лета в мире и дружбе с хозяевами.. Третий класс я окончил на отлично, а летом началась наша детская, «военная», трудовая деятельность.   Мы работали на прополке посевов зерновых и овощных культур, сборе семян многолетних трав  для троепольного севооборота, уборка улиц. Нас кормили в рабочей столовой очень вкусно. Весной каждая семья получила наделы земли для огорода рядом с домом(1 сотка) и 5 соток для посадки картофеля на поле за поселком . Я вспоминаю позднюю осень 1942 года, когда.. А чтобы сохранить будущий урожай необходимо было вырыть и оборудовать погреб, хотя бы 2,5м х 2,5м х 2,5м. Мы объединились с двумя сестрами – сослуживцами мамы и каждый вечер крпали. Мне казалось, что я был главной рабочей силой , но прошла неделя, а углубились лишь на половину., В это время на побывку после ранения приехал муж соседей и он за 2 дня вырыл погреб. Я завидовал ему, но считал, что такой успех возможен лишь при использовании им настоящей «саперной лопаты». В это лето я заработал тридцать рублей (это была купюра красного цвета с изображением В. И. Ленина). На следующий год нам уже доверяли более сложные работы. На пароконных бричках мы - (двое пацанов (12-13 лет) возили сено для скирдования или зерно (рожь , овес ,ячмень) от комбайна на ток. В упряжке были две ожеребившиеся кобылы, но жеребят держали на конюшне, а старший конюх нас наставлял, чтобы в поле обязательно подоить кобыл. Мы выдаивали молоко в кожаный шлем и с удовольствием пили сладкое кобылье молоко(12-14 % сахара).. Рядом с нашим поселком располагался госпиталь для выздоравливающих раненных красноармейцев.. Школа шефствовала над госпиталем. Старшие ребята помогали раненным и врачам, октябрята давали «концерты». Я ,например, читал стихи Александра Безымянского: «Я бойцам хорошим, нашим шлю больщой большой привет, а зовут меня Наташей у которой мамы нет»; стихи Константина Симонова «Жди меня», «Ты помнишь Алеша, дороги смоленщины»,, а еще я пел песню «Огонек»: «На позицию девушка провожала бойца. Темной ночью прощалися на ступеньках крыльца ..И врага ненавистного крепче бьёт паренек, за советскую Родину, За родной огонёк» . .

 В августе 1943 года из Москвы пришел вызов и мы уже не в товарном, а в плацкартном вагоне за три дня приехали в Москву., В пути по радио мы узнали о победе советских войск под Курском и Орлом, и о первом артиллерийском салюте в честь этой победы.. 1 сентября  я пошел в пятый класс 221 средней (мужской) школы. После пятого класса нас направили на сельскохозяйственные работы в совхоз под г. Волоколамском.. Триумфом для нас  детей-войны явился провод пленных .немецких генералов, офицеров и солдат по Ленинградскому шоссе и Садовому кольцу Москвы. и «парад» поливальных машин после прохода колоны. С восторгом мы лазили по «тиграм», «фердинандам» и другим трофейным монстрам, выставленным в парке культуры им. Горького.. .   Еще соблюдалась светомаскировка, .но Москва ликовала салютами.

Об отце мы ничего не знали. На все запросы приходил один и тот же ответ « в списках убитых, попавших в плен и пропавших без вести не числится».Лишь в июне 1945 года мы узнали, что он жив. 22 сентября 1941 года при обороне Киева он попал в плен и три с половиной года провел в в лагерях на территории Польши и Германии. В Киевское окружение попал три армии советских войск. . Я, как сын командира красной армии,  получал пособие, 500 рублей.  Да, я вспомнил о ценах. На Тишинском рынке я слышал как безногий инвалид  держал в руке батон белого хлеба и кричал «рубь-штука» - т.е. 100 рублей. В «рабочих» карточках был. талон на хлеб - 600 гр.в день, на масло, сахар и др,, а также талон № 4 на водку (в магазине водка стоила 2 рубля с копейками), а талон можно было продать за 400 рублей. Во дворе старшие ребята, окончившие ремесленное училище  и  получившие первую зарплату попросили меня продать талон «на водку», я долго  отказывался,, но все-таки они уговорили и чтобы я не проговорился заставили выпить четверть стакана водки. К приходу с работы мамы я притворился спящим. В школе мы проходили «Начальную военную подготовку». У нас было несколько военруков, которые обучали строевой подготовке, оказанию первой медицинской помощи, знакомство с материальной частью боевого оружия.

С оружием мы были знакомы.. После 5-го класса, когда мы возвращались с сельхоз работ на железнодорожной станции Волоколамск стоял товарный состав с металлоломом, собранном на полях знаменитых сражений 1941 года. Там было несметное число артиллерийских платформ и стволов, пулеметов, автоматов, винтовок образца 1891/30 года и предметы нашего интереса немецкие и советские пистолеты.. Иметь настоящий пистолет, пусть и не стреляющий,  было мечтой каждого пацана. А. в Москве у нас были самодельные «поджиги», сделанные из медных трубок разного диаметра, привернутые к деревянной ручке и заряжающейся порохом и пыжом.

В 1944 и 1945 годах Москва отмечала праздничными салютами освобождение городов Харькова, Киева, Минска, Севастополя и десятков других. Но конечно, самый радостный и грандиозный – это был Салют Победы 9 мая 1945 года. В этот день мы с ребятами нашего двора на трмвае и троллейбусе приехали в центр на Манежную площадь .День выдался ненастный и дождливый, но радости и восторга было через край. Каждого встречного офицера или солдата народ подхватывал на руки и «качал» - подбрасывал вверх и ловил, Все кричали ура! Да здравствует Победа! Да здравствует товарищ Сталин!, Люди стремились пройти на Красную площадь, но туда нельзя было пробиться. На следующий день говорили , что было собрано более тысячи потерянных резиновых калош..

О подготовке к параду Победы мы узнали не по радио или из газет. От метро «Стадион Динамо» путь был один – Петровский парк – Старый Петровско-Разумовский проезд – ул. 8 марта (примерно два километра). И вот в первых числах мая месяца завезли боевую артиллерию (гаубицы, мортиры и др.) с личным боевым составом. Это были сержанты, старшины и офицеры с боевыми наградами орденами Славы всех степеней, орденом Красной звезды, медалью за отвагу и другие. Нас распирало любопытство и мы спрашивали их, где они воевали и один старшина кавалер орденов Славы 3-х степеней сказал, что «готовятся к Параду Победы, но когда он пройдет они сами не знают». И вот прошло 75 лет, а тогда, 24 июня 1945 года, на Красной площади Москвы состоялся Парад Победы. Это был триумф советского народа-победителя, одержавшего Победу над гитлеровской Германией.

The post Воспоминания Марлена Мкртичевича Асланяна first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Еще накануне, в субботу, было решено, что мы всей семьей (родители, старший брат, сестра и я) с утра в воскресенье отправимся на Фили купаться в Москве-реке и гулять по парку в поисках земляники, которая тогда там еще водилась. Мама заранее напекла пирогов, в магазине купили три бутылки “ситро” (газировка со вкусом леденцов), и уже чуть свет стали собираться к выезду. Однако взрослые почему-то не особенно спешили и выглядели несколько озабоченными. Кажется, уже с утра по радио объявили, что вскоре последует важное правительственное сообщение. Родители явно собирались его дождаться. Мы же, младшие, вертелись на балконе, с завистью наблюдая, как на трамвайную остановку в сторону Филей тянутся люди, в большинстве знакомые, одетые для пляжного отдыха. Наконец, в 11 утра из репродуктора раздался хрипловатый голос В.М.Молотова “Граждане и гражданки…” Двор моментально опустел, и всякая суета на улице прекратилась. Мы вернулись в комнату и увидели, что отец сидит за столом нахмуренный и серьезный, а мама беззвучно плачет, сидя рядом с ним. Тут мы впервые услышали слово “война”. Серьезности этого события мы явно не осознали и, вернувшись на балкон, с высоты нашего четвертого этажа возбужденно следили, как по Кутузовке (нынешний Кутузовский проспект) в сторону нынешней Триумфальной арки (на запад!), построившись в 3-4 ряда, резво покатили легкие танки, которые тогда называли “танкетками”. Естественно, мы помчались поближе к шествию, но так как из-за множества людей, стоявших вдоль улицы, нам ничего не было видно, мы забрались  на верх огромных деревянных ворот, которые перекрывали тогда вход в наш двор, соединяя угол фабрики-кухни (теперь здесь размешаются салоны офисной и кухонной мебели) с углом ограды тогда сверхсекретного авиационного завода (теперь там размещаются страховые компании) как раз в том месте, где стояла открытая будка часового в шинели, буденовке и с настоящей винтовкой со штыком.

С высоты нашего “насеста” нам было все хорошо видно и, надо сказать, никакой серьезности момента, тем более тревоги в людях мы не замечали. Скорее это было похоже на один из первомайских праздников, тем более что обычно военная техника, участвовавшая в парадах, двигалась по “нашей” же Кутузовке, только в обратном направлении. Ощущение праздника поддерживалось также и тем, что из расположенного рядом с нашими воротами окошечка, ведущего в кондитерский цех фабрики кухни, сильно пахло свежевыпеченными эклерами, которые родители нам их здесь иногда покупали.

Разумеется, ни на какой пикник мы не поехали и целый день вертелись на улице, на свой лад обсуждая тему войны, которая совсем не казалась страшной.

К вечеру, сидя на балконе, мы стали замечать, как в домах напротив кое-где жители стали заклеивать стекла окон крестиками из бумажных полосок. Родители объяснили нам, что это делается для того, чтобы стекла не разлетались осколками при взрывах бомб. Все это звучало удивительно и непонятно. А уже на следующий день всем жильцам начали раздавать рулоны тонкого рубероида для завешивания окон в ночное время с тем, чтобы наружу не проникали лучи света. Это называлось “светомаскировкой”.

Дня через два я впервые увидел в газете фотографию окопа, в котором сидели два бойца в касках и с винтовками с примкнутыми штыками. Война стала обретать для нас конкретные формы.

В конце сентября отец ушел на фронт добровольцем в составе одной из дивизий московского ополчения. В декабре мы получили от него написанную на клочке бумаги карандашом записочку: “Добрались до Юхнова. Далее следуем на Медынь”. А в конце марта пришла “похоронка”: “Погиб смертью храбрых. Похоронен у д. Науменки Смоленской области”. Это под Вязьмой.

Ощущение победы, завершения войны, стало отчетливым еще в последних числах апреля 1945 года, когда начался штурм Берлина, и в сводках Совинформбюро, которые каждые полчаса зачитывал Ю.Левитан, зазвучали уже ставшие знакомыми нам названия берлинских улиц – Александер-платц, Унтердерлинден и, наконец, 30-го апреля, Имперская Канцелярия. Эти сводки слышны были из всех распахнутых окон, и нам, мальчишкам, не было нужды бегать домой, чтобы услышать подробности из собственного репродуктора. По вечерам народ собирался на улицах, все улыбались, ликовали, а с крыш домов какие-то люди в солдатской одежде почти беспрерывно стреляли из ракетниц, после чего на землю падали зеленые, желтые или красные (по цвету ракет) металлические кружочки с вмятинкой от бойка по середине. Почему-то нам, мальчишкам, доставляло огромное удовольствие носиться по двору, собирая эти теплые еще кружочки, и набивать ими карманы, словно материализованными символами победы. С наступлением темноты по небу начинали метаться, как при недавних воздушных тревогах, лучи прожекторов, а высоко в небе во всех направлениях тянулись строчки трассирующих пуль от невидимых нам самолетов. Особенно шумное ликование было к вечеру 2-го мая, когда пришло сообщение о том, что над Рейхстагом водрузили знамя победы. Вплоть до 9-го мая по вечерам взрослые усаживались на скамейках вокруг большой клумбы нашего огромного двора и пели военные песни. В ночь на 9-ое мая, когда пришло сообщение о капитуляции, люди все высыпали на улицы, до краев заполнив и Кутузовку, и Поклонную гору и все окрестные для нас переулки и скверы. Опять всю ночь метались прожекторы, тянулись трассирующие цепочки, опять беспрерывно стреляли из ракетниц. Всю ночь продолжалось это неистовое ликование, и только под утро люди стали расходиться по домам. Началась мирная жизнь. 

The post Воспоминания Васильева Бориса Дмитриевича first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

День победы в моей памяти. Каким он сохранился? Помню точно, что в нем не было той пафосности, с которой о нем говорят теперь. Все было более обыденно, так как мы уже пережили самое тяжелое время – бомбежки, голод, когда с нетерпением ждали утра, чтобы сбегать в соседнюю булочную за причитающейся по карточкам порцией хлеба. Почему-то за хлебом чаще всего посылали детей. Война отодвинулась от нас уже куда-то далеко, и мы о ней узнавали только из сообщений по радио или из кинохроники. (Переоценить роль радио в нашей жизни в годы войны просто невозможно). Мы снова ходили в школу (в 1941 году школы в Москве не работали), и жизнь в условиях войны стала чем-то обыденным. Поясню, что наша семья не уехала в эвакуацию и всю войну я провела в Москве. При упоминании о войне сразу возникает целый ряд ассоциаций. Очень ярко я помню именно первые дни войны, когда у нас в квартире собирались женщины и горячо обсуждали, ехать в эвакуацию или безопаснее и надежнее остаться в Москве. Помню и первые ночные бомбежки, когда мы спускались в подвал нашего дома, оборудованный под бомбоубежище. Часто, еще до отмены тревоги, мы, дети, выбрав момент, когда взрослые начинали дремать, выбегали из подвала в теплую июльскую ночь и собирали еще теплые, а иногда даже и горячие, осколки от разорвавшихся зенитных снарядов. Поэтому, именно 9 мая по московскому времени (или 8 мая по среднеевропейскому), когда был подписан сам акт о капитуляции Германии и была поставлена «последняя точка в войне», как любят выражаться журналисты и политики, не произвел особого впечатления на нас - подростков. Парад победы и громкие официальные торжества, транслировавшиеся по радио, были уже потом - 24 июня 1945 года, а 9 мая был тихий весенний день.

Что же я помню именно об этом дне, сейчас, в 2020 году? Почему-то особенно запомнилась погода. Это был очень яркий солнечный день. Запомнилось синее, синее небо с редкими, какими-то особенно белыми облаками. Но при этом дул очень холодный ветер. После сообщения по радио о Победе нас, детей, принарядили по-весеннему и выпустили гулять во двор. У нас уже была вполне сложившаяся дружная компания из 7 человек    (4 девочки-подружки и 3 мальчика). Мы жили в одном доме на Волоколамском шоссе, недалеко от станции метро «Сокол», учились в одной школе и фактически провели вместе всю войну. Дом наш сейчас стоит рядом со Строгановским училищем, на месте которого в годы войны была большая воронка с руинами от разрушенного бомбой дома. Летом руины зарастали высоченной лебедой и репейником. Это было любимое место наших игр «в войну» или «в индейцев», что взрослые, конечно же, старались пресекать, боясь каких-либо травм, что, надо признать, частенько и случалось в виде разбитых коленок или растяжений суставов.

Мы спрятались за домом, где был большой выступ, защищавший нас от холодного ветра, и с приподнятым настроением, передавшимся нам от взрослых и от яркой погоды, принялись обсуждать, что нового ждет нас теперь, когда наступило мирное время. …Когда я пришла довольно замерзшая домой, у нас в гостях были три женщины, которые за чаем, как и мы дети, обсуждали тот же вопрос, как пойдет жизнь дальше. Им не приходилось ждать мужей с фронта, но ждать все равно приходилось, так как в нашем доме жили по преимуществу семьи геологов, которые и в годы войны продолжали свою работу и по полгода, год, а то и больше, отсутствовали, ведя геологоразведку в Сибири, Заполярье, на Дальнем Востоке. Меня напоили чаем, и я села с какой-то книжкой, прислушиваясь к разговорам взрослых. Их содержание я, конечно, не помню, но, как часто это бывает с детьми и подростками, чутко улавливала их настроение. Это не была какая-то огромная радость, ликование. Скорее это было ощущение какой-то теплой успокоенности. Лучше всего этот светлый настрой, радость (без особого пафоса), светлая грусть, ощущение, что все самое тяжелое, страшное уже позади, передают, по моему мнению, фильм «Летят журавли», песня «День победы» исключительно в исполнении Л.Лещенко и стихи четырех поэтов-фронтовиков: Э.Асадова, К.Симонова, К.Ваншенкина  и М.Дудина. Они соответствуют и моему тогдашнему ощущению всего происходящего, и моему нынешнему настроению в этот день. Особенно я люблю и ценю Эдуарда Асадова, который, потеряв зрение в результате ранения на войне, сохранил и передал этот общий настрой радости и гордости за то, что мы выстояли в тяжелом испытании, и надежды на светлое будущее.  Хочу закончить этот очерк строчками из его стихотворения «День победы в Севастополе»:   

День Победы! Он замер на кораблях
Он над чашею вечное вскинул пламя.
Он грохочет и бьется в людских сердцах.
Опаляет нас песней, звенит в стихах.
Полыхает плакатами и цветами.                                                          
Значит, стужа – пустяк. И года- ерунда!
Значит будут цветам улыбаться люди.
Значит, счастье, как свет, будет жить всегда
И конца ему в мире уже не будет!

The post Воспоминания Гарибовой Лидии Васильевны first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.

Вскоре в город вошли наши войска, и, как я помню с тех пор и английские. Помню на улице военного в шортах, гольфах, тяжелых ботинках, рубашке цвета хаки с короткими рукавами.  На боку висел тяжелый пистолет в желто-коричневой кобуре,  в руках был кожаный, вдвое свёрнутый хлыст (наверное кавалерийский). Но удивительнее всего мне показалось его плоская каска, похожая на мелкую миску.  Что это англичанин мне объяснила мама. Дипломаты тесно работали с командирами наших войск. С моим отцом сотрудничал офицер, который мне запомнился тем, что у него было лицо узнаваемого киногероя. Такие лица я видел потом в фильмах о войне–решительные, но приветливые.  Помню, на нем была гимнастерка новая и, и как я позже осознал, дорогая. Она была не хлопчатобумажная, а из тонкого темно-зеленого сукна. Нарукавный знак войсковой принадлежности из толстой ткани.

Руководство наших войск совместно с посольством устроили на стадионе боевой парад с джигитовкой.  Я там был с мамой и папой и с этим военным (смотри фото). Удивительно, но помню как по периметру стадиона несётся наш кавалерист и на ходу саблей срубает расставленные пучки лозы.

Далее был прием.  В огромной на двух опорах палатке  были установлены длинные столы из струганых досок.  Садились все на такие же скамейки. Угощали горячей гречневой кашей с холодным молоком из огромных котлов, расставленных на краях стола. Угощал наш военный повар в белоснежном колпаке и белой спецовке поверх формы. Эту кашу я полюбил на всю жизнь и люблю сейчас.

Далее я помню только перелёт в Куйбышев.  Это было либо в конце 194-го,  либо, скорее, в начале 1942г.

Летели на «Дугласе» - обычном пассажирском. Говорили, что его предоставил сам В.М. Молотов.  Рядом с нами летел такой же английский «Дуглас».  Наш был зелёным, английский – маскировочно-пятнистым.  Казалось, что англичанина страшно трясёт в полёте. Так он виделся мне из окна самолёта. Если кто-то из англичан тогда же смотрел на нас, то, думаю, им казалось, что трясёт нас. Самолёт летел с посадкой и, видимо, недалеко от фронта, потому  что над серединой фюзеляжа  был установлен стеклянный вращающийся  бронеколпак  с пулемётом, за которым дежурили все летевшие дипломаты. После посадки, не помню, в Астрахани или Сталинграде, полетели в Куйбышев.  Помню, что в Куйбышев мы прилетели ночью и выходили в абсолютную тьму и страшный мороз. Кто-то из встречавших отца коллег спросил меня: «Ну как, Вова, нравится дома?» - «Нравится,– говорю–но боюсь, что нос отгорит!».  

Далее было размещение всех приехавших НКИДовцев (НКИД – Наркомат Иностранных дел) в большом здании института. Семьи – мамы с детьми – в большом лекционном зале, кабинеты дипломатов размещались на этажах института. Спали дипломаты прямо в рабочих кабинетах. Жили дружно, была столовая, но коллективное проживание сопровождалось тем, что все по очереди болели всем, чем заболевал любой. Позже, полгода спустя, нам на две семьи дали комнату. Интересно, что при всех тогда нормальных трудностях чувствовалась забота страны и, в первую очередь, о детях. Помню, что в городе на Новый Год была установлена огромная елка на центральной площади перед театром. Что давали подарки, и с чувством бесконечной огромной благодарности вспоминается такая деталь: в пакет с подарками, где и мандарин, и шоколад, был положен мешочек маленьких конфет, сделанных так – рисовое зерно было облито сладкой разноцветной сахарной глазурью. Получился мешочек маленьких разноцветных конфет.

Помнится, что напротив нашего дома на улице Фрунзе, в трех- или четырехэтажных домах разместили госпиталь. Веселые, выздоравливающие бойцы пели задорные песни и сидели на подоконниках своих этажей, свесив вниз ноги. В конце улицы была площадь с прекрасным памятником Чапаеву – сложная группа из фигур кавалериста и красноармейцев.  Вспоминается, что город жил полнокровно и интересно. Приезжали артисты цирка – была труппа лилипутов, живших в нашем подъезде. А в соседнем - артисты оперы, среди них знаменитый тенор тех времен Хромченко. Работали музеи (твердо знаю, мы ходили туда). Видимо, в доме иногда случались перебои с подачей воды, а дом был большой, и мы с мамой, взяв ведро, ходили на Волгу за водой.  Часто чистая вода зачерпывалась вместе с мальками рыб. Интересно, что живя на берегу Волги, и видя воду вблизи, я никогда не задавался вопросом, а где у нее другой берег. Наверное, с высоты своего роста я его просто не видел, а увидел  впервые когда не надолго попал летом в детский сад, и наша группа шла на прогулку с высокого берега, покрытого лесом. Когда мы спускались вниз, вдруг из-за расступившихся деревьев блеснула Волга. Меня поразило то, что здесь я впервые увидел другой берег, а сама река казалась не внизу, а на уровне глаз, возвышалась горой.

Несколько раз спускались в бомбоубежище. Там не было слышно ничего, что происходило снаружи, но иногда с потолка сыпалась земля и штукатурка. Мама говорила, что в Куйбышеве строят метро, а пока это бомбоубежище.

Еще раз хочется повторить, что для таких как я, то есть детей, трудности войны смягчались всеми возможными способами. Лишь повзрослев я понял, что жены дипломатов, конечно, и моя мама, непрерывно стирали белье, чистили и чинили бушлаты с рваными дырами и бурыми пятнами засохшей крови, поступавшие с фронта. Потом все это отправлялось на фронт вместе с подарками: теплыми носками, самодельными кисетами с табаком, консервами всем, что могло пригодиться бойцам. Госпиталь, раненные, иногда долгие очереди в магазины, теснота жилья, и как следствие, обмен всеми инфекционными болезнями. Меня самого, кроме того, трясла привезенная из Ирана тропическая малярия, а с хинином были трудности, лечились акрихином, но не они вспоминаются, а доминирующая забота страны,  поддержание нормальной жизни. Ещё раз хочется повторить: работали музеи, на улицах в центре часто  слышалась классическая музыка (мне, почему-то казалось, что она доносится из больших магазинов). Работали клубы– я был с родителями на встрече с легендарной Анкой-пулеметчицей.  В детском театре смотрел «По щучьему велению» - замечательный музыкальный кукольный спектакль. 

В 1943-м году возвратились поездом в Москву, приехали в свою комнату в трёхкомнатной квартире на Фрунзенской набережной. В нашей комнате  жила семья военнослужащего, они стали нашими друзьями. Настроение в Москве у всех кого я мог видеть, было настроением напряженного ожидания перемен на фронте. Строгие  общественники из домоуправления ходили по квартирам и указывали на недостатки в светомаскировке и следили, чтобы никто не превышал потребление электричества – не обматывал кирпич спиралью из электроплитки. Вскоре дали газ. Это случилось как-то после прогулки с мамой, когда вернулись вечером домой я увидел голубоватое свечение в углу нашей коммунальной кухни. Сначала было даже страшновато – в кухне темно, а в углу что-то голубоватое светит и мерцает – оказалось газ, который в нашем, построенном еще до войны доме, уже тогда был проведен. Наш дом входил в ансамбль трех зданий, расположенных напротив Зеленого театра в ЦПКиО им. Горького. Я и сейчас считаю, что это лучшее место в Москве – самый прекрасный вид из окна. Квартиры в доме были коммунальными. Отдельные квартиры во всем доме занимали только семья профессора Розенталя и главного архитектора Лагутенко. Один из дипломатических работников, живших в нашем подъезде, говорил,  что бывал во всех самых прославленных столицах мира, но лучше нашей набережной не видел ничего. Я ему верю при том, что набережная тогда была в ¼ по ширине от сегодняшней, и большую часть занимали старые дома, в том числе, деревенского типа. Из окон была видна Москва-река, а за ней площадь перед Зеленым театром парка. На площади, когда начались салюты, прямо стволами на наш дом устанавливали зенитки, дававшие залпы. В первый залп первого салюта, несмотря на то, что в нашем доме посыпались стекла из окон, все жильцы с радостными криками высыпали на набережную. Впоследствии, если было тепло, все просто открывали окна, а если холодно, изнутри их придерживали подушками. Салюты следовали все чаще, настроение становилось все радостнее.

Еще одна особенность, наш дом стоял совсем рядом со Строительной выставкой. Тогда это была самостоятельная выставка, а не отделение ВДНХ. Я думаю, что не так много сейчас тех, кто помнит какой она тогда была. Ее главное здание было развернуто фасадом на сегодняшнюю 1-Фрунзенскую улицу (а тогда это была планируемая  площадь) и располагалось прямо напротив торца сегодняшнего Министерства обороны. Между ним и Выставкой был теннисный корт, сквер с огромной в полный рост скульптурой И.В. Сталина работы Меркурова, а далее -выставка. Ее главный павильон был выстроен в конструктивистском стиле в виде огромной палубной надстройки океанского лайнера с несколькими круглыми окнами – иллюминаторами на фасаде. Похожие строения в Москве – Клуб завода Каучук на Усачевке и клуб Русакова в Сокольниках. На выставке стояла воинская часть (наш сосед служил там, был водителем на «Студубеккере»), поднимавшая в воздух аэростаты. Такие же поднимались из парка Горького в Нескучном саду. Так вот, территория Выставки была нашей (тогдашней детворы) территорией. Такой же территорией был прекрасный пруд с живыми берегами – котлован от дома, который из-за войны не начали строить.  Зимой там был каток, а весной на льдинах в этом пруду можно было плавать как на плотах. Кстати, на берегах этого пруда жители нашего и соседнего дома возделывали огороды. У нас там тоже был огород, и теперь я могу сказать, что у нас был огород на Фрунзенской набережной в 43-44 годах.  Итак, с салютами жизненный тонус у всех поднялся. По вечерам, во время салютов, все выбегали на набережную смотреть и криками поддерживать салют. Тогда существовало понятие «наш двор» - это была общность людей, где, как правило, все знали всё друг о друге, держались друг друга и уж точно «своих не сдавали».

Все детское население делилось на малышей, младших и больших ребят. Разделение не строгое и часто перемешенное. Такими группами осенью ребята «доставали» картошку с огородов, пекли в кострах, и, слегка обтерев золу сверху, ели. Было ли вкусно, не поручусь, но было интересно и горячо. Еще особенности тогдашней жизни. Играли в лапту, чижика, штандер, казаков-разбойников, салочки, пряталки, и, извините, в пристенок и расшибалку. Наш дом отапливался своей котельной, поэтому часть двора была отведена либо под торф брикетами, либо под антрацит. В нем мне мама показывала, разломив на дольки кусочек угля, отпечатки ископаемых растений. Я всю жизнь думаю, как нам, тогдашним детям, повезло с местом нашего обитания. Река, пруд, огромная территория строительной выставки, с выделенной частью, куда свозили сломанную технику; далее, так называемые, пожарные пруды с хлорированной водой, Окружная железная дорога, потом Лужники с огородами и так называемыми песочными горами (на нынешней Лужнецкой набережной). Эти горы- результат работы драги над руслом Москвы-реки. Так что у нас недалеко был пляж, напротив - продолжение Нескучного сада, парк Горького с трофейной выставкой, амфитеатр Ленинский гор и сама набережная, где намеченная красная линия новых домов перемежалась деревенскими домиками, краснокирпичными дореволюционными зданиями и даже бараками.

Ландшафт богатейший,  и он, как я убедился впоследствии, благотворно влиял на тогдашнюю детвору.

В нашем дворе жило двое больших ребят. Они уже работали, одевались очень модно и со вкусом, а у них еще был патефон и замечательное собрание «военных» пластинок. Все праздники и выходные теплые дни из патефона на весь двор неслась замечательная музыка («Брянская улица» и т.д.). Никто не ругался, всем нравилось.

Еще одна особенность нашего дома. Летом, как я уже говорил, был пруд на месте котлована, который выкопали перед войной, но строительству помешала война. Позднее территорию вокруг котлована огородили забором и возобновили, а по существу, начали строительство дома. Строили, в том числе, и пленные немцы. Их каждое утро привозили на крытом брезентом грузовом «Форде», их сопровождал солдат с автоматом. Немцы строили, а население относилось к ним даже с какой-то жалостью. Все они, как помнится, были здоровенными амбалами, многие говорили по-русски. Мы, ребята, вступали с ними в разговоры, и спрашивали, боялись ли они «катюш». Ja, ja –отвечали они. Морскую пехоту? Тут ответы могли быть разными. И если нет, то мы влезали на забор и кидали в них «половинками» (частями разбитого кирпича). К долгому антагонизму это не приводило, и за хлеб они здорово мастерили деревянных физкультурников, вращающих «солнце» на турнике, перстеньки – из бронзовых трубок со вставками из стекла и пластмассы.

Теперь этот дом – огромный дом со шпилем, фасадом глядящий на 1-Фрунзенскую, нарядным торцом – на Фрунзенскую набережную.

Может быть следует упомянуть одну особенность нашей тогдашней жизни. Во дворе дома лежало много декоративных элементов фасада, которые не успели поставить на свое место. Многие побились. Мы их доламывали и получали железную арматуру двух видов: в мизинец толщиной и в дюйм толщиной. Из первой делали хоккейные клюшки, вторую «большие ребята» изгибали в виде финских санок, на которых удобно кататься по снегу. Летом они шли на изготовление длинных крюков, которые цепляли за парапет набережной и спускали к реке у самого гранитного берега. Оттуда можно было купаться (у меня до сих пор шрам на коленке от камней под водой).

Окончание войны чувствовалось всеми. Его ждали, и когда объявили об этом, то самым разумным было прильнуть к окнам, так как внизу все двигались в сторону Красной Площади смотреть какой-то сказочный салют. Мне теперь кажется, что весь мир был заполнен каким-то сплошным радостным шумом. Может быть поэтому я не помню отдельных залпов салюта, а вижу все  небо в ромбах от пересечения прожекторов. В ячейках ромбов цветные звезда от ракет салюта, а в перекрестье прожекторов - огромный портрет Сталина.

В начале июня я еще до школы поехал на лето в МИДовский лагерь на Клязьму, а первой мирной осенью пошел в школу.

Написав эти свои детские воспоминания о Великой Войне, и чувствуя понятную неловкость от того, что согласился на это, я решил дать себе ответ на вопрос- а почему согласился-то?, кому это может быть интересно, и какое у меня на это право? Подумав, я дал такой ответ. Сегодня не так много людей, которые даже в детском возрасте были очевидцами тех событий. И только у них есть свои непосредственные впечатления того времени, которые ничем не заменишь.

 Мне довелось много раз расспрашивать родных, прямых участников войны – наших близких и знакомых. Все они, как правило, рассказывали, если рассказывали, о случайных или даже смешных эпизодах на фронте, но очень скупо говорили о страшных. Перечитав написанное мною, я обратил внимание, что рассказ получился даже каким-то веселым. Видимо, память человеческая избирательна и инстинктивно препятствует воспоминаниям о тяжелом (что происходило в годы войны). Это проявилось даже в этих моих воспоминаниях, хотя тяжелого, о чем здесь не сказано, тоже хватало.

The post Воспоминания Голиченкова Владимира Александровича first appeared on Биологи МГУ — участники Великой Отечественной войны.